Ольга ГРИГОРЬЕВА


«ВЫНОСИМАЯ БОЛЬ БЫТИЯ»

 

(Дмитрий Румянцев. «Нобелевский тупик». Стихотворения 2006-2011 годов. ( Омск, 2011); Дмитрий Румянцев.«Сравнительное жизнеописание». Стихотворения 2001-2005 годов. Вступительная статья В. Шелленберг. (Омск,серия « Библиотека омской лирики», 2011).


Каждый новый поэтический сборник открывается с ожиданием и волнением, как некая крохотная волшебная дверца. Что за ней? Какая новая страна, какой поэтический мир? Будет ли он там вообще, или ты наткнёшься на безликие столбики рифмованных строк? Бывают, конечно, и блестящие мраморные колонны, сделанные с несомненным мастерством, но жить среди них не хочется, очень уж холодно и неуютно, без души... Ещё бывают непроходимые заросли и буреломы, но об этом и писать не стоит. Но зато сколько радости и узнавания близкой души, когда открываешь для себя за тонкой и скромной обложкой неведомый доселе мир нового настоящего поэта! 
В прошедшем 2011 году у молодого омского поэта Дмитрия Румянцева вышло две книги: «Нобелевский тупик» и «Сравнительное жизнеописание» (Библиотека омской лирики). Радость узнавания началась с обложки первой книги - сколько раз я проезжала мимо этой бетонной плиты с чудной надписью: «Нобелевский тупик, 3»... И в дальний угол памяти, на всякий случай, отложились эти два слова (пригодятся в каком-нибудь стихотворении...). А Дмитрию уже пригодились - он сделал их названием сборника. Согласитесь, на это нужна определённая смелость, ведь подобное название - лакомый кусочек для пародистов («поэт в тупике» и пр.). Но в данном случае имя этой омской улицы (теперь переулка), вынесенное в заголовок, вполне оправданно, ведь о чём бы ни писал поэт, родной город остаётся тем причалом, куда всегда возвращается его «корабль Одиссея», по каким бы странам и временам он ни плавал...
А путешествия эти завлекательны, неожиданны и интересны. И, открывая дверцы его книг, оказываешься не только в Омске (современном и 30-летней давности), но и в Древней Греции, Римской империи, и в Чехии, и в Германии 1945 года, и в дореволюционной России... И стихи эти читаются не как исторические опусы, а как свидетельства очевидца, настолько они личностны, проникнуты настоящим лирическим чувством. В стихотворении «Римлянка», написанном от имени женщины, столько черт того далёкого времени и переживаний молодой женщины, что кажется - она по секрету рассказала автору свои чувства и ощущения: «Молодая луна шевельнулась под сердцем...». В другом стихотворении вместе с поэтом видишь, как апостол Пётр, «рыбарь и лодырь», встретил странного пришельца (слова «нимб» рыбарь не знал...). «Песня о царе Иоанне Четвёртом» переносит в те нелёгкие для Отечества времена и заставляет поразмышлять о «божественном происхождении» царской власти... Впрочем, слово «заставляет» - неверно, скорее, предлагает или приглашает. А для того, чтобы путешествовать с Дмитрием Румянцевым по его поэтическим мирам, необходим определённый культурный багаж. Конечно, можно путешествовать и без него, но насколько обеднится тогда впечатление от прочитанного, сколько пропадёт смыслов, останется непонятых намёков... Справедливо пишет автор вступительной статьи к сборнику "Сравнительное жизнеописание" поэт, член Союза российских писателей Вероника Шелленберг: "Да, стихи этой книги требуют особого внимания, и ещё - наличия богатого культурного багажа. Но вот награда неспешному, вдумчивому читателю: роскошь языка, метафорическая сочность и точность, глубинное сцепление смыслов, смелость поэтического полёта..."
Поэзия Д. Румянцева насыщена реминисценциями, рассчитанными на память и ассоциативное восприятие читателей. Где-то реминисценции явные, где-то скрытые, они говорят о высокой культуре и образованности молодого поэта, что не может не радовать читателя и подвигать его на освоение знаний, которыми владеет автор. «Война, война! - тобой жива культура:/ поэт опять считает корабли...» - парадоксально восклицает Дмитрий (стихотворение «Ночь августа - пещера Полифема...»). И сквозь исторические картинки и реалии 2001 года проступает вечное мандельштамовское: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса./ Я список кораблей прочёл до середины...». 
Как известно, слово «реминисценция» возникло от позднелатинского «воспоминание». Читая некоторые стихотворения Румянцева, я вспоминала строки любимой мной Марины Цветаевой. И ритмико-синтаксический ход, и настроение румянцевского стихотворения «Навсегда» напомнило цветаевское, написанное в 1916 году в Александрове: «Белое солнце и низкие, низкие тучи...»: «Поезд прошёл и завыл, и завыли солдаты...». У Румянцева: «Зелёные ветви - в открытые окна вагонов./ Гудки, говорок расставания, голуби на/ высоких верандах вокзала. Глаза незнакомок./ Такая разлука, как будто случилась война!». Возможно, автор и не вспоминал о Цветаевой, когда писал стихотворение «Мечта», но первая его ироничная строка «Я хотел бы владеть небольшой забегаловкой в Чехии...» отсылает читателя к известному: «Я бы хотела жить с Вами в маленьком городе,/ Где вечные сумерки, и вечные колокола...». И не только стихотворным размером, но и местом действия - Чехия! Любимая Цветаевой Чехия. 
«Купить мне пса породистого, что ли?» - пишет омич в стихотворении «Кинология». Оно о том же, о чём стихотворение И. Бунина «Одиночество», только Бунин заканчивает своё восклицанием «Что ж! Камин затоплю, буду пить.../ Хорошо бы собаку купить», а Дмитрий с этого размышления начинает. Но и окончание у Румянцева достойное: «...Как будто в заводь, в реку, в тёмный плёс/ я лёг, а надо мною чёрный космос/ к воде пришёл, и пьёт меня, как пёс,/ как будто он пришёл сюда с вопросом,/ как будто я и есть его вопрос...»
Собственно, и название второй книги Румянцева - «Сравнительное жизнеописание» - тоже реминисценция, неявная цитата. Несомненно, интеллектуальный читатель вспомнит произведение древнегреческого писателя Плутарха «Сравнительные жизнеописания» (если не читал, то уж слышал по крайней мере...). Плутарх написал двадцать две парные биографии известных греков и римлян. Судя по сюжетам и героям стихотворений Румянцева, он уж этот трактат изучил основательно... Даже оформление обложки настраивает на особый лад - эпический, на прикосновение к древности, к мифу, на разгадку тайны движения. На картине В. Серова «Одиссей и Навзикая» (1910 г.) известный гомеровский сюжет о том, как Одиссея, выброшенного на берег, нашла дочь царя - Навзикая. Куда идёт эта процессия по грани неба, моря и земли - в античный город или, может быть, направляется к нам, в будущее? О чём думает Одиссей, закутанный в мокрые простыни, замыкающий шествие - с опущенной головой, но величественный и гордый... Омского поэта занимают и волнуют сюжеты античности, но в этом, собственно, нет ничего удивительного, ведь человеческие чувства остаются неизменными многие века: мы так же плачем и смеёмся, тоскуем по дому, ласкаем любимых, беспокоимся о детях, страшимся смерти... Поэтому у Румянцева «до половины врос в песок» на берегу Иртыша корабль Одиссея. И в суровую сибирскую зиму, сквозь вьюгу он видит «в тёмном воздухе, за снегом/ снованье греческих фелюг».
Впрочем, как отмечает в уже упоминавшемся предисловии "Неудобный для века голос" Вероника Шелленберг, "античность - лишь один из нескольких исторических пластов, где поэт добывает строительный материал стиха. А дальше - собственное мифотворчество, создание новой реальности...".
Говоря о реминисценциях в стихах Д. Румянцева, я никоим образом не хочу подчеркнуть «книжность» или, тем более, «вторичность» его поэзии. Это свидетельствует, скорее, о замечательной преемственности классической русской лирики, о вневременной перекличке поэтов. Да, большое количество фамилий русских и зарубежных писателей, философов, художников; цитаты, эпиграфы, ссылки... В стихотворениях упоминаются Пушкин и Блок, Державин и Брюсов, Лесков, Чаадаев, Мандельштам, Заболоцкий, Набоков... Здесь Гомер, Цицерон, Аристотель и Кант, Плутарх, Квинт Гораций Флакк, Рембо и Рабле, Кафка и Кавафис, Басё с Мураками, Дерек Уолкотт и Уистен Оден... Я перечислила далеко не всех. «Во мне, как в улее пчелином,/ анапестов стихийный дом...», - признаётся поэт. И ставит перед собой задачу жить так, чтобы книжные строки «открывались сквозящею птицей». Сравнивая любимых поэтов с птицами ( «Заболоцкий - озёрный чирок...»), он заклинает себя и читателя: «Надо вслушаться, вспомнить, вмолчать/ взмахи крыльев в страницы, страницы,/ чтоб в себе толкованье зачать/ прорицателя Слуцкого, Китса...» То есть чтобы поэзия становилась самой жизнью. 
Подтверждением уже сложившегося, своеобразного творческого почерка поэта служат его оригинальные сравнения и метафоры. «Море-псалмопевец»; «конница дождя», завоевавшая город; «охотничье дуло тоски», которое приложили к виску... Младенец «агукает по-ассирийски». Бомжи бородаты, «как древние греки». Мысли «тянутся сыром в горячем хот-доге». А какое славное сравнение в картинке из деревенской жизни «Сентябрь»: «Боров Борька в канаве, как Гектор, лежит». Зная, что герой «Илиады» был огромного роста, представляешь размеры осеннего борова. Тут, наверное, и чувство обречённости несчастного животного, и намёк на его, мягко говоря, неидеальную чистоту. Что ж, и тело Гектора было в грязи, когда Ахилл протащил его на своей колеснице вокруг стен Трои...
Россыпь метафор - в триптихе «Бабочка». Она и витраж, и прожилки на ладони Господа, и крохотный складень («не найден/ Рублёв, расписавший размах/ крыла...»). Ещё одна бабочка - невидимая - в стихотворении «Скрипачка». Виртуозка ловит эту бабочку-музыку своим «серебряным сачком» - смычком. А слух «следит глазами паука/ за усиком смычка». А в стихотворении «Перед домом Моцарта» смычок уже сравнивается с лезвием, которым музыкант «из равнодушной плоти сердце вынул». И потом «кидал щепотью внутрь земную соль...».
Поэзия Дмитрия Румянцева афористична, и эти афоризмы запоминаются: «Закат Европы в Азии видней»; «...В Сибири что ни птица - бумеранг»; «Любой старик - буддист». В стихотворении «-37», что, очевидно, означает вторую часть в скорбной строке дат рождения и смерти, афористично, одной строкой передаётся перелом судьбы советской интеллигенции в трагическом 37-ом: «Ехав в оперы, в тюрьмы сели...».
Социальные мотивы больше проявляются в сборнике Румянцева «Нобелевский тупик» (по времени выхода он предваряет «Сравнительное жизнеописание», но стихи в него вошли более поздние). Один из ярких примеров - стихотворение «На рынке»: портрет торгующего «орехом да клюквой» мужика, который, «как толстовский Платон Каратаев - стихийный мудрец». Да, он неказист, и любит торговаться, и не прочь выпить... Но «он-то и держит качнувшийся мир на весу/ на зависть пришедшим в движенье народам, соседям». 
Реалии настоящего времени - в стихах «Омск. Восстановление» («На Успенском соборе леса...»), и «Вспоминая девяностые», и в «Теме с вариациями», где в одной строке - вся судьба неблагополучного мальчишки: «Мать пила, а отец для него только отчеством был...». В стихотворении «Больничный лист» - та же лаконичность. Умение рассказать о человеческой судьбе десятью строчками дано не каждому... Хочется процитировать это стихотворение целиком:


Лежит на койке старик.
Сопит, но к смерти привык.
А там, за левым плечом
Дорога вьётся ещё.
В тот детский дворик, где грязь
Да ходит посуху гусь.
Где ждут начала войны.
Глаза у женщин страшны.
Огромны. Напряжены.
Но ждут во двор пацаны...


«Выносимая боль бытия уколола...» - написал в одном из стихотворений Дмитрий. В отличие от названия культового романа Милана Кундеры («Невыносимая лёгкость бытия»), у поэта ощущение жизни - это именно боль. «Выносимая боль, даже ежели это - любовь...». Христианские мотивы очень сильны в поэзии Румянцева. Заповедью читателю-собеседнику звучат слова: «Не суди сей мир. /Хоть умри, но люби и верь...»
Александр Кушнер ( а к творчеству этого ныне живущего крупнейшего российского поэта, я считаю, наиболее близка поэзия Дмитрия Румянцева - по тематике, мироощущению, любви к античности, вниманию к подробностям, деталям...) как-то написал, что деление стихов на хорошие и плохие, конечно, условно и субъективно, но лично он хорошими считает те, после прочтения которых ему хочется написать свои. После чтения стихотворений Дмитрия такое чувство возникало не раз. И не только написать свои, но и больше узнать, и прочесть книги, которые читал автор. А потом ещё раз открыть, как маленькие волшебные дверцы, эти тонкие обложки двух поэтических сборников, вышедших в Омске совсем небольшими тиражами...