“ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ
ВО ВЛАСТИ ЯЗЫКА...”
Беседа с Александром Мирзаяном


– Для широкой публики вы – прежде всего представитель славной плеяды российских бардов, поэт, музыкант, исполнитель поэзии Иосифа Бродского, Даниила Хармса, Арсения Тарковского, собственных стихов. Гораздо менее известны ваши разработки по теории языка, которые вы излагаете на лекциях и междисциплинарных научных семинарах, посвященных проблемам физики, математики, биологии и генетики в Институте Машиноведения у академика К.В.Фролова. Если говорить совсем кратко, то вы исходите из той идеи, что поэтические принципы языка каким-то фундаментальным образом встроены в саму организацию мира, в мышление и даже генетику человека.
– Действительно, все идеи, которые я озвучиваю, сводятся к языку. А песня – это путь к тому, что мы называем языком.
“Жизнь и смерть – во власти языка, и любящие его вкушают от плодов его”. (Книга притчей Соломоновых. 18, 23). Эту мысль не цитируют ни лингвисты, ни филологи, ни философы. Наши славянофилы и философы, занимавшиеся языком (Булгаков, Трубецкой, Соловьёв, Бердяев, Франк), – почему-то тоже, а ведь эта мысль, на мой взгляд, центральная, это откровение, данное Соломону Господом. Тут же (18, 22) говорится: “От плода уст человека наполняется чрево его; произведением уст своих он насыщается”. У всех народов земли Бог – это Бог-Слово, в иудео-христианской культуре, у египтян (бог Птах, демиург, он же бог искусств), у индусов (богиня речи Вач, породившая всех богов). Мировая философия также исходит из того, что язык и человек одно целое. М.Хайдеггер: “Сущность человека вырастает из языка, а мышление есть поэзия”. Ровно к тому же пришла и современная биология. Мы как бы вырастаем из языка. Структура восприятия и мышления у человека – это структура языка, то есть мы воспринимаем мир через определенные фильтры, сквозь языковую картину. Каков язык, таков и наш мир. Л.Витгенштейн, знаменитый матлогик и философ 20 века, сказал: “Границы моего языка – границы моего мира”. Я продолжаю мысль дальше: возможности моего языка – это возможности моего мышления и, соответственно, моего развития. А значит – развития нации, цивилизации. Эллинская цивилизация выросла на греческом языке, римская на латинском...
– Вы считаете первичным язык, а не мышление?
– Известен “эффект Маугли” – человека, выросшего вне языка, который, собственно говоря, человеком не является. В Евангелии сказано: “И слово плоть бысть и вселися в ны” – “И слово стало плотью и вселилось в нас”. В Евангелие речь идет о Христе, но это также относится и к каждому из нас. Теперь это уже и факт биологии. Дж.Тёрнер и Э.Поппель (Техасский Биологический Университет и Мюнхенский Медико-Биологический Центр) написали совместную работу о том, что структуры восприятия и мышления – это структуры языка, а поэтический язык является системным языком мозга, То есть чем больше поэзии в нашей голове, тем более системно и продуктивно он работает.
Вот вам простая вещь. Бродский говорит, что каждое стихотворение, даже каждая рифма заканчивается семантическим, смысловым взрывом. Нечто аналогичное проследили и биологи: в капилляры закачивалось специальное светящееся вещество, и когда рождалась рифма или в метафоре разворачивался какой-то большой смысловой потенциал, огромные участки мозга сигнализировали об этом. Становится понятно, почему, как утверждал Хайдеггер, мышление есть поэзия; эта поэзия структурирует мозг и заставляет его, по свидетельствам биологов, работать в совершенно новом режиме и в областях, которые другими способами не задействуются. Получается, что поэзия – самый мощный включатель и активизатор мозга.
Поэтому поэтические цивилизации вообще являются наиболее активными во всех областях знания – в науке, инженеринге, в философии и филологии. Собственно поэтическое познание является первичным у всех народов мира, каждый начинается со своего фольклора, с поэтического эпоса. Ф.Бэкон, один из родоначальников философской мысли Возрождения, писал: “Поэзия есть колыбель науки”. Р.Декарт, основатель новой, рациональной, аналитической философии и науки, также считал, что “поэт есть учитель математиков”. А.Потебня, великий русский лингвист и философ, обобщил: “Сначала возникает поэзия, потом на её базе возникает наука, потом они идут параллельно: новые открытия в науке вливаются в поэзию, но поэзия всегда опережает науку, она всегда указывает ей путь”. Такие крупные математики и физики сегодняшнего дня, как С.Капица, С.Курдюмов, Г.Малинецкий в своей совместной книге “Синергетика и прогнозы будущего” (синергетика от слова “синергия”, содружество – новейшее направление в математике и современной науке) соглашаются с этим: “Поэты понимают всё раньше учёных”. Таким образом, и мы не можем не согласиться, что имеем дело с совершенно фундаментальным предметом: язык – как созидатель, строитель головы и нашей биологии.
Когда в девятнадцатом веке славянофилы твердили, что язык есть человек и нация, то они в первую очередь относили это к русской нации; причём определяли её отнюдь не как некую кровную структуру. В России произошёл колоссальный синтез крови, понятно, что представить себе, как одиннадцатичасовой пояс земли может быть заселён какой-то одной “кровью” – это же невозможно!.. И славянофилы уже тогда определяли “русскость” именно как религиозную миссию. В том духе, в каком ее определяли отцы церкви Григорий Богослов, Иоанн Златоуст... А о чём говорит сегодня один из крупнейших наших филологов В.Бибихин? То же, что тогда говорили славянофилы: “Русскость – это не кровь, не раса, это полирасовое образование и это миссия, это идея, это то, что объединяет вокруг себя определённую часть народа”.
“Отечество нам – Царское Село...” Это о том же. Но... как только мы произносим слово “русское”, многие делают напряжённое лицо: что, мол, это за национализм, что за шовинизм такой?
– А какое лицо у вас, когда вы это слышите?
– Не знаю, может быть, “детское”. Даниил Хармс, великий наш и любимый, в 32-м году, написал такую фразу, в своих “Отдельных мыслях”: “Русский, русский, русский... А что такое “русский”? Прилагательное. Даже существительного не нашлось на русского человека. Очень неопределён русский человек”. Так вот, слово “неопределЁн” в русском языке означает “не опредЕлен”, то есть нет предела русскому человеку. Все народы мира обозначают себя существительными, а русские – прилагательным. Все определяют слово “русский” как “чей”, то есть как приложение к русскому пространству. Но я бы сказал, что есть два значения. Но первое, в действительности, не “чей”, а “какой”. Русский – это, на самом деле, такой “знак качества” и приближение к этому качеству является подлинной задачей, которую в своё время формулировали наши пророки. Я имею в виду пророков русской философии и литературы. И недаром Т.Манн при словах “русская литература” всегда поправлял: “святая русская литература”. Рильке тоже признавался, что всем лучшим, чем он владеет, он обязан русской литературе. Так что мы это не сами о себе выдумали.
* * *
Почему так сложилось? Ответ – в нашей истории. Русское пространство собиралось многими народами. Первыми сюда пришли славяне, на угро-финские земли. Пришли, перемешались с местными племенами (судя по всему, достаточно мирно). Потом позвали варягов. “Придите и правьте, земля наша обильна, но порядка в ней нет”. Явились варяги и заново проструктурировали это пространство. (Считается, что пришло достаточно много людей, потому что в скандинавских летописях этот процесс отражён как большой переход нескольких кланов в Россию). Потом опять не стало порядка, и нужно было выбирать веру, которая объединяла бы не разных языческих богов, а кое-что посолиднее. Владимир приглашает греков, происходит крещение Руси. Создаётся новый язык, специально для богослужения и перевода соответствующих книг – церковнославянский. Он и становится базовым для литературного развития России. Православные монахи переписываются между собой: “Братья, где мы живём! Сплошное засилье греков, спасу от них нет. Куды ни плюнь – везде грек...” Базовыми языками становятся греческий, болгарский, а также славянские и греческие диалекты (македонский)... Далее – татарская фаза, в результате которой произошла туранизация русского языка, около 25 процентов русских слов относят к туранской группе. Более трети русского дворянства из татар. Самое интересное, что и вся русская литература да и другие искусства созданы отпрысками царских родов – от Кантемира и Державина до практически всех славянофилов... Киреевский, Аксаков, Тургенев, Достоевский, все Булгаковы, Куприн, Рахманинов, в общем, по полной программе... Потом – немецкая фаза развития, через царя Алексея Михайловича; Немецкая слобода, онемечивание Петра, хотя тот и был глубоко русским и, как следствие – онемечивание России. Затем было офранцуживание русского языка. То есть наш язык “насасывал” из немецкого, французского, из латыни и греческого. Но особенность России как раз в том, что она приняла всю культуру не на латинском, как Запад, а на церковнославянском языке. Русская литература прошла мимо – и Рима, и Афин. Меня поразило в свое время, что слово “ахинея” происходит от слова “афинея”, то есть афинской мудрости не треба!.. Еще Иван Грозный так пишет, отвечая Курбскому: “Россия есть Израиль”, то есть святая страна, у которой нет светской культуры, а всё подчинено церкви. В этом и состояла первая русская идея. И европеизация русской культуры, активное возрождение начинается у нас не по европейскому времени, а только с Пушкина. Создается переводная литература – тех же афинян, латинян, немцев, французов, – и через чужие языки мы рождаем свой собственный. Филологическая наука отмечает, что в 19 веке на Россию буквально обрушился языковой шквал, переводили захлёбываясь. Но у нас уже существовало многоязычное дворянство и было кому этим заняться. Пушкин переводил с 12-ти языков, Гоголь – с 4-х, Тургенев – с 8-ми, Толстой с 8-ми или 9-ти, в 70 лет он начал учить иврит, чтобы знать, на каком языке Господь говорил с человеком. Я уж не говорю о Трубецком, который 80 языков знал! Создавался “переводной язык” – сумасшедший, синтезированный, изначально бывший “лабораторным”, полученным нами от моравских братьев Кирилла и Мефодия. Язык всемирной литературы. Вот откуда русский человек как “вселенский”, по Достоевскому!
С европеизацией России связано появление Ломоносова, первого переводчика и создателя русского стиха, Кантемира, Державина, Карамзина. Но именно Пушкин считается главным – настолько он сплел язык Арины Родионовны с французским-немецким-греческим, превратив его в такое изящество, беглость и лёгкость, что именно Пушкин считается нашим Солнцем. Гоголь писал о том, что Пушкин есть первый русский человек, каким он станет через 200 лет. Вот так! Вот что такое новый язык – новая нация. “Мы не Пушкина “русскостью” будем проверять, а Пушкиным – “русскость”... Потому что главный критерий русскости – это новый, великий, могучий язык, который задаёт менталитет, фильтры мышления и всю картину мира.
* * *
Сейчас, говорят, в мире по языку выходит работ больше, чем по всем другим наукам вместе взятым. Мне с трудом верится, но будем считать это метафорой. Ведь еще славянофилы говорили, что языком должны заниматься все специалисты. Так вот, ровно этим и занимаются сейчас математики и физики, биологи, и лингвисты, нейробиологи, нейролингвисты, лингвогенетики. Язык всегда по-новому видит возможности слова-дела. В Библии слово “дабар” обозначает именно это: “слово” и “дело”. Новому пушкинскому языку все удивлялись – что Гоголь, что Тургенев. А Розанов прямо указывает нам “место” нашего рождения: русская литература. Когда Ходасевич уезжает в эмиграцию, то он пишет: “Всю родину с собой увожу: восемь томов Пушкина”. В этом мы фактически уподобляемся евреям, потому что мы есть второй народ Книги – но Книга у нас не только Библия, а... вся Литература. Мы народ литературности. И в советский период у нас понятие книги – это понятие Родины. “Книга – лучший подарок”. Всё идет ещё оттуда, из истории. И если тот же Розанов пишет: “Это же страшное дело, у нас за писателем всегда ищут святого. Европа может посмеяться!” – то действительно, Европа может посмеяться, потому что у них литература это как бы изящная словесность. А у нас – это Писание. Вспомним у Мандельштама: “Розанов смеялся, что у нас за писателем всегда ищут святого. Но у нас же писатель писал не повести и романы, а Евангелие!”
Вообще, за генетической связью русского человека со словом стоит какая-то серьезная тайна. Тургенев, например, полагал, что наш язык нам готовит еще немало сюрпризов “при правильном с ним обращении...”
– А в чем вы видите эту тайну и что такое “правильное обращение” со своим языком?
– Вот мы говорим о том, что у нас не было античности, не было светского искусства. На Руси существовала низовая культура, скоморошество. Так Алексей Михайлович Тишайший, папенька Петра Первого, в 1648 году приказал “собрать все гусли, бандурки, гудки и прочие бесовские инструменты” и прилюдно сжечь на льду Ладоги, Невы, Москвы-реки, Волги, а всех скоморохов отловить, рвать ноздри, резать языки и уши и сослать в отдалённые места. То есть с низовой, мирской культурой было покончено таким вот образом. Это была охрана церковной, сакральной культуры. Соответственно, никаких Афин мы не знали – ни живописи, ни свободной поэзии, ни театра. И сама церковь настолько “закирпичилась”, слежалась. Уже Достоевский говорил о том, что русская церковь в параличе и, вся её деятельность чисто охранительная. И “провалилась” на этом святая Русь, так же как и Израиль, – потому что без развития ничего быть не может. Эти сакральные функции и взяла на себя русская литература. Получилось, что литература приняла на свои плечи и религиозную миссию, и светскую, и социальные функции. Эта плотность исканий создала совершенно уникальную литературу, которой в другом мире просто нет: там один занимался религиозной философией, другой – социальными вопросами, а у нас сразу всем! Именно поэтому наша литература – “наше всё”.
Самое интересное, что слово “ген” и “гений” – это одно и то же слово. “Ген” от “гения” происходит. “Гений” же у латинян – основатель, хранитель и ведущий рода. В этом смысле гений нации является ещё и геном. Он вселяется в нас, задаёт нам материю словесную, которая оказывается и биологической. Вот я упомянул об “эффекте Маугли”: если человек до шести лет не был в речевом пространстве, то он человеком не становится. До шести лет мозг должен принять наибольшее количество языка, как это делалось у нас раньше, в дворянской среде. Цветаева к пяти годам уже знала три языка, написала первое стихотворение по-немецки в пять лет. И великая русская цивилизация начинается после того, как начинается великая русская поэзия и литература. Все наши Менделеевы, Чижевские, Вернадские, Циолковские, Жуковские, Поповы – всё это продукты русской литературы, русской словесности. Вот вам одна из реальных неожиданных возможностей, так сказать, при правильном обращении. Это то самое слово – оно же дело.
А вот, казалось бы, другой аспект той же проблемы. Пётр открыл дорогу светской культуре, но эту культуру освоили только дворяне. Ключевский пишет: “Пётр проложил ров между народом и дворянством, а Пушкин превратил его в пропасть”. Вот вам и народный поэт всея Руси! Получается, что он им не являлся? Но Пушкин действительно реализовал всё богатство возможностей языка – просто это было исключительно достоянием дворянства. На этом языке народ, во-первых, не читал, поскольку 80 процентов населения было неграмотным, этого языка народ в общем-то и не знал, относясь к дворянству, разночинству да и просто к образованным людям как к чужой расе. Об это пишут все русские философы: и Бердяев, и Степун, и Андрей Белый, и Александр Блок... У нас были две расы, говорящие на разных языках и не понимающие друг друга. Даже видово мы были разные...
– Как у Пушкина в “Евгении Онегине”, когда европейски образованного героя принимают “за полурусского соседа”?
–Да-да. Почти. И тем не менее, Пушкин всё равно является ликом русской нации. У немцев, например, есть несколько ликов: Гёте, Шиллер, Бах... А у нас лик русской нации – Александр Сергеевич Пушкин. На него только посмотреть: прадед – эфиопский иудей, бабка – немка; татары, литвины, русины, даже итальянцы есть... у Пушкина насчитывают восемь кровей. Это и есть великий синтез. И великая тайна. Русская нация – синтезированная нация, тут работает не кровь, а именно литература и идеи, которые в ней заключены. А синтез, как писал Гегель, высшая фаза развития. Поэтому “русскость” – не превосходство, это служение. Любые же мессианские идеи – это идеи спасения человечества, и тут тоже кроются большие неожиданности и сюрпризы, но именно при правильном отношении к своему языку и к самим себе.
* * *
Ведь почему славянофилы, которых я неслучайно всё время цитирую, такое внимание уделяли языку? Хомяков считал, что “славяне” произошли от “слова” (он всегда писал не “славяне”, а “словене”). Отношение к слову было библейским: “В начале было Слово...” – и русский человек чувствовал слово как основание мира вообще, как первую онтологическую реальность. У славянофилов было поразительное отношение к языку. Вяземский писал: “Язык есть исповедь народа. / В нём слышится его природа, / Его душа и быт родной...” То есть речь идет о национальном, о нации. У русских же нация называлась “языци”! Вслушаемся и в то, о чем пишет Потебня: “Язык есть историческое тело народа. Он воплощает в себе волю, дух, исторические перипетии, взгляд на мир и принципы постижения мира. И потому, чем более человек в языке, тем более он в истории. Чем более он в истории, тем более он историчен. Чем более он историчен, тем более он народен”. И далее он выдает фразу, которая кажется парадоксальной, ошеломляющей: “Потому простолюдин, у которого словарь в 500 слов, на чужбине всегда быстрее приспособится. Ему всё равно, как себя описывать словарем в 500 слов – на родине или на чужбине. А культурный человек слишком национален, чтобы описывать себя чужим языком”. Сегодня мы на самом деле можем сказать: язык – это биология нации. Вслед за Бердяевым, который говорит: “Народ – это то, что народилось, население – это то, что населяет, нация – это та, которая выращена этой культурой, собралась вокруг духовных ценностей и духовных дел”. А духовное – это культурно-энергийное, созидающее. Энтузиазм созидания. Само слово “энтузиазм” на греческом означает “Дух во мне”...
Я намеренно акцентирую: поэзия – принцип мышления. Слово, заключенное “мерой и числом”, как сказано у Тредиаковскому. Существует, к примеру, мистическое изображение взвешивания букв (это отдельная тема в кабалистике) и это чрезвычайно интересно само по себе, но я высказываю то, что лежит на поверхности, что сегодня занимает умы многих известных учёных-математиков. Язык строит человека, язык строит цивилизацию. Но что это означает? Нельзя сказать, будто мы “придумали” язык по частям. Живое возникает целиком. И само существование поэзии доказывает, что язык появляется как целое – это не может быть возникновением из отдельных звуков и междометий. Поэтические категории языка каким-то образом встроены в нравственные области. Поэтому, когда я наткнулся на фразу Тредьяковского про “меру и число”, она для меня стала поворотной: “У нас шестьсот лет не было поэзии в высших уровнях языка. Библия переводилась прозою – только Симеон Полоцкий сделал новый, поэтический перевод Библии... а меж тем, это есть важнейшая часть языка, ибо это есть слово, заключённое мерой и числом”.
Мерой и числом – но это же определение матрицы! Принцип математической матрицы: мера, число. Так вот, слово и число встроены друг в друга в поэзии, образуя нерасторжимое целое, как кровь и тело. Как можно взять и ритмическую основу записать линейным предложением? Почему поэзию и невозможно бывает пересказать: то другой принцип организации речи и языка, а следовательно и мышления. Самое замечательное, что во всех языках мира ямб, хорей, дактиль, амфибрахий – те же мера и число; мы говорим о числовых, тактовых принципах, которые во всех языках практически одни и те же. То есть это математические, ритмическо-числовые константы, которыми мы пользуемся. Не мы их придумали, мы их только осваиваем.
* * *
К сожалению, весь ужас в том, что современная наука и достижения в области языка как сегодняшнего взгляда на мир нигде не транслируются. Мы живём в пещерном состоянии. Транслируется чёрте что; фактически информационная структура занимается дезинформацией, отрезает человека от мира, и мы не знаем, что происходит. Вот эта книжка, на которую я ещё буду ссылаться (С.В.Петухов. Бипериодическая таблица генетического кода и число протонов), издана в количестве 500 экземпляров! А ведь в ней сосредоточены новейшие исследования в области генетики.
Но вот вам доказательство общеизвестное. Всё, что мы говорили про язык, оказывается, прекраснейшим образом всегда знала русская азбука, которой почти тысяча лет... Дело в том, что мы рождаемся “двухправополушарными”. Мы не рождаемся людьми. У нас левое полушарие появляется под действием языка, и одно полушарие перепрофилирует свои функции, то есть происходит функциональное ПРЕОБРАЖЕНИЕ МАТЕРИИ языком. (Нам это отчасти знакомо по пьесе Б.Шоу “Пигмалион”, о преображении тела языком). У нас появляется левое полушарие, языковое, и правое, которое считается музыкальным и скорее подсознательным. Там есть своя логика, но она другого свойства. А левое полушарие – аналитическое как бы. Хотя теперь знают, что такого чёткого разделения нет, одно транслируется через другое. И кстати, песня и поэзия этому помогают, благодаря ритму – они идут сразу в оба полушария. Поэзия охватывает сразу всю мозговую структуру, происходит очень мощный захват...
А теперь давайте посмотрим, что по этому поводу говорит русская азбука.
“Азъ”, “буки”, “веди” – “я”, “буква”, “ведаю”; “глаголь”, “добро”, “есть” (на старославянском “глаголь” – “колокол”, песня)... “Поэзия/песня добро есть”... “Покой” в Богослужении – Божественный порядок... “Рцы” – “речет”...
Из букв составляется текст, просто опрокидывающий наше сегодняшнее мышление:

Я Буква Ведаю Песня Добро Есть
Живет Земля Иже Каки Люди Мыслят Наши
Он Покой Рцы Слово Твердо

Дальше уже не особо важно. Но это – просто message, послание. Многие вроде бы знают – “проходили”, но смысл разворачивается только после того, как появляется весь контекст. То есть если мы учитываем всю “биологию” и хорошо усвоили, что поэзия – это определённая организация, матричное устройство языка.
– Сама Азбука выстраивается как поэтический текст? А может, это в вас говорит поэт? Хотя по образованию и по профессии вы – скорее физик, человек точных наук...
– С чего я, собственно, начинал свои занятия в области принципов организации текста? Есть такая идея, высказанная очень давно, о том, что семантическое пространство, мир идей, смыслов, и пространство физическое подчиняются каким-то общим законам. Если есть язык, если есть мир, то мы пользуемся языком, описывая мир, то есть мир с языком, безусловно, должны быть связаны какими-то общими вещами. Не может быть язык отдельно, мир отдельно. Язык и мир друг в друга встроены. Более того, если язык “выращивает” биологию мозга, значит, он связан с материей определёнными законами, иначе они просто не реагировали бы друг на друга.
Я задался таким вопросом: что есть в мире то безусловное, чему подчиняются физические и языковые законы? Оказалось, что это октавный принцип. То есть, музыкальная гармония – это принцип организации Вселенной. Тот же универсальный принцип, что и семь нот, что и цвета спектра радуги. Это абсолютная фундаменталистика, причём существующая и в мире семантическом, и в мире физическом. Самое поразительное оказалось, что этот общий поэтическо-гармонический принцип соблюдается и таблицей Менделеева. Свойства протонов и электронов в матрице распределены гармонически, там есть свои рифмы и ритмы. Так же как свойства звуков, октавные резонансы. Более того, сам наш “генный текст” организован точно таким же образом. Есть очень старые таблицы Фу-Си, – это тоже восьмеричная таблица, по которой складывается генетический код человека. Выходит – что в поэтических текстах, что в химико-физическом “тексте”, соблюдается один и тот же принцип: октавный, тактовый, матричный. Как пишет С.Петухов: “Это принцип мирового Универсума”.
И тут я, признаться, чуть со стула не упал! Открываю Н.Лосского, “Историю русской философии”, и там натыкаюсь на такое написание: “Uno Versus”. А “versus” по-латыни – это стих. То есть, Универсум – это “цельный стих”. И когда философ говорит об универсальном принципе мирового устройства, то мы с полной уверенностью можем добавить, что это универсальный принцип – существования мира как поэтического начала. “В каждой точке бытия происходит поэзис”, – сказал Николай Кузанский. А в современной науке сейчас разрабатывается такой интереснейший аспект: реализация принципа метафор. Когда-то В.Гейзенберг, создатель квантовой физики, в беседах с известным физиком-теоретиком Ф.Капра, утверждал что “мир устроен не по нашим матрицам, но скорее, по поэтическим метафорам”. Реализация метафор – поразительная вещь. Когда Платон говорит о том, что “поэт всегда более прав, чем историк, потому что историк описывает частные события, а поэт пишет от лица Закона”, – то он под “законом” имеет в виду законы Универсума. Ту же истину, очевидно, утверждал и Новалис, говоря, что поэзия – сама большая реальность; чем больше поэзии, тем ближе к реальности.
Таким образом, поэтическое познание – это один общий и универсальный принцип познания мира, явленный в разных ипостасях. И когда и философы и математики признают, что мир постичь аналитически невозможно, потому что он устроен не аналитически, а поэтически, речь идет о том, что мир постигается синтезом многих наук. Мы ещё настолько маленькие (я имею в виду человечество), что только удивляемся: “О! Смотри, Ваня, чего вчера в мифах говорилось, то сегодняшняя наука открыла...” И наука для нас остаётся на уровне некоей такой религиозности. Мы живём в век науки, и наука для нас больший авторитет, нежели философия. А в действительности, мы ещё просто маленькие. Науке всего 150 лет, если начинать считать с уравнений Максвелла, то есть с середины 19 века. За один век человечество открыло три размерности: электромагнетизм, пространство Эйнштейна и квантовое пространство. И ещё оказалось, что мир не бесконечен во времени и пространстве, а имеет начало... Наука настолько молода, что мы не успели пройти от ошеломлённости её возможностями до определенного скепсиса, поскольку она далеко не всё нам объяснила и зашла в ряд таких методологических тупиков, что и ее уже мало кто понимает. Мы должны, наконец, прийти к целостному знанию и заново обратить внимание на то, что называется языком. Это наше начало начал. И сегодняшняя наука заново отсылает нас к языку: он – строитель человека, строитель цивилизации. А язык, увы, всё больше и больше “сворачивается”, и цивилизацию, надо думать, ждет то же, если принять во внимание, что язык и цивилизация – одно целое...
Например, сейчас украинские националисты говорят: “зачем нам этот русский язык, который вы хотите возвести в ранг государственный – это же язык блатняка и попсы”. Вот довод! И для молодняка, который книг-то не читает, это звучит вполне убедительно. Язык блатняка и попсы – вот и весь русский язык. И зачем он, действительно, нужен?!
– В чем же может состоять сегодняшняя языковая стратегия в современном мире, где “попса” съедает всё и разбирает великие возможности русского языка по косточкам?
– Всё, что я сейчас говорю о русском языке, относится ко всем языкам мира... Ведь божественное откровение притчи Соломона дано было всем народам. В действительности, речь просто идет о том, что мир приходит туда, где больше языка. Римляне, завоёвав греков, два века говорят на греческом. Они пошли туда, где больше языка. Потом европейские варвары, завоевав Рим, больше тысячи лет говорят на латинском, прежде чем появляется французский, германский, английский. Два века русское дворянство говорит на немецком и французском, прежде чем появляется язык Пушкина... Вот, к примеру, английский язык отражает мышление Ньютоновой механики, он заточен под систему “да-нет” – почему так и удобен для компьютеров: двоичная система очень соответствует этому языку. Но мир-то устроен не в “да-нетной” системе, а в вероятностной! И русский язык оказывается наиболее пластичным и вероятностным. Это язык будущего, потому что он – язык не исключённого третьего. “Не только, но и...” Бродский говорит: “Когда начинаешь мыслить на русском языке, он заводит в такие дебри и бездны, в которые на другом языке было бы невозможно попасть, потому что он тебя сам несёт”. Сумасшедшая энергетика, “парусность” русского языка, нежёстскость, пластичность русской грамматики, богатство синтаксических инверсий... чем это может быть – стратегией или целью? Латинизированные языки очень упорядочены – на русском же мыслить упорядочено довольно сложно, грамматика этого не обеспечивает. Грамматика русского языка его не упорядочивает, его упорядочивает только поэтика! Но зато поэтика сразу даёт взлёт вертикальный. Интересно, что если человек не обладает поэтическим мышлением, не читает поэзию, он и на русском-то языке говорит с трудом (чему подтверждение – многие наши политики)... Очень сложный язык, об этом говорят иностранцы. В нём такая энергетика, что, чтоб с ней справиться, нужно иметь внутреннюю силу. Грамматика с ним не справляется, он не может ехать “по рельсам”, язык должен сам, с помощью своего носителя, конечно, что-то формулировать. А малограмотный человек вставляет различные заменители слов: “так, вот... эту хреновину... мы с этой хреновиной соединим... а эту хреновину – с этой... а вот эта хреновина полетит к вот этой... хрени”. Эта катастрофа речи преодолевается одним единственным способом: при помощи поэзии, песни, если хотите. Именно песня, в силу полноты соединения поэтической матрицы, интонационной и музыкальной, оказывается наиболее полной структурой и так глубоко проникает в голову. Песня является именно “фигурой памяти”. Уже в античном мире был бог Ватикан – бог поющий и отвечающий за построение правильной речи у ребенка! В честь него назван один из римских холмов, а потом и государство-город.
И сегодня биологи Тернер и Поппель говорят: песня и поэзия, но в большей степени песня, являются принудительным фактором запуска механизма формирования мозговых структур. Поэтому, когда Шопенгауэр и Ницше заявляют, что вся европейская цивилизация вышла из уст греческих рапсодов, мы должны это хорошо усвоить и понимать: в начале любой цивилизации действительно всегда стоит поэт-певец, ещё не разделённый на две половинки. Более того, даже Софокл, Еврипид и Эсхил писали не поэтические тексты, а оперу! И Эсхил ругается с Еврипидом: тот, мол, крадет “музыку улиц”. Еврипид – как попса, подумать только!..
Язык через песню становится кодировочным языком, поскольку “я” через этот язык переживает “себя”. Есть исследования, утверждающие, что ребёнок считает любую песню своей песней, потому что он её поёт. И когда ему говорят, что есть автор, он не понимает, о чём идёт речь. Это его песня, потому что тут действует механизм самоидентификации. Даже сейчас, когда я на концертах или дома пою Окуджаву, Городницкого, – я пою про себя! Это мои чувства, мои переживания, мой язык. Я этим языком пользуюсь, чтобы себя описать. Процесс самоидентификации наиболее глубинным оказывается именно в случае с певцом, поскольку происходит полное задействование всей психосоматики, всего информационного потока.
Почему именно песня является таким мощным паролем для самоидентификации и наиболее действенным, как теперь говорят, “импринтёром” языка в человека? Потому что если один канал плохо задействован – например, человек худо воспринимает язык или музыку, – то целиком эта система проходит хотя бы по одному каналу. Мы же иностранную песню воспринимаем интонационно, даже не понимая слов. В песне осуществляется главный принцип синергетики: целое больше суммы его частей. А в песне синергия наиболее проявлена. Текст может быть достаточно слабеньким с точки зрения поэзии (у Окуджава, например: “Девочка плачет, шарик улетел...”). Музычка, прямо скажем, тоже не Шостакович, а всё вместе плюс уникальная интонация даёт эффект чуда.
Сейчас с музыкой проводится множество биологических опытов: исцеление музыкой, знаменитый “Моцарт-эффект”. Интересно, что древним всё это было уже известно. Аполлон – мало того, что водитель муз, он ещё и целитель. И бог солнца, олицетворяющий свет знания. А дословный перевод слова “арфа” – “свет исцеляющий”, “орфо”; Орфей же на арабском означает “знание”. Кинор, на котором играл царь Давид, переводится как “свет миру”. На индийском “пети” (то, что на украинском ещё сохранилось в слове “спевати”), – это “соединяться”, “наполняться”, “выбирать путь”. Огромное количество смыслов в словах “пети”, “спевати”... А слово “лидер” происходит от немецкого “лидермахер” и означает “делатель песен”. Это сходится с нашим “ведущим” и “ведающим” Баяном. Баян – “вещий”, но не вещающий, а именно ведающий (корень – “вед”). Баян соединяет все три мира. В “Слове о полку...” мы читаем: Взвивался сизым соколом под облака, серым волком по земле (волк обозначал дольний мир, сокол – горний), растекался мысью по древу... Мысь – белка...
– А меня учили – “растекаться мыслью по древу”...
– Нет, имеется в виду Мировое Древо, оно же Древо Поэзии. Белка – животное, соединяющее верхний и нижний мир.
– В заключение беседы, которая, как мне кажется, не растекалась мыслью по древу, а пыталась сконцентрировать вокруг проблемы языка множество важнейших вопросов, я бы снова хотел вернуться к песенной теме. Где сейчас могут лежать точки пересечения песни и литературы?
–Во всех странах мира всё шло от песни – к литературе. Песня была базовым фундаментом культуры. Помнишь, мы говорили: “петь” и “выбирать путь”? Песня действительно – наставник, а певец – воспитатель. Еще греки прекрасно знали, что “песня может созидать, песня может разрушать, песня может исцелять, песня может ввергать в безумие. Изменение в песнопении влечет за собой изменение в государственном устройстве”. (Дамон. “Диоген Лаэртский”).
Нацию и страну греки называли “хора”. И мы, когда переводили Священное Писание, некоторые слова практически не переводили. Просто пришли в эту страну, в эту “хору”... Получается, что песня и есть народ, она объединяет и определяет лик нации. И в нашей церкви, еще до того как появились нынешние хоры, был этот “лик” – отсюда и слово ликование. Если же вернуться непосредственно к песне, то нужно сказать, что литературный язык отрабатывался именно в ней и потом становился всеобщим. Для нас ближайший пример – страны Возрождения с их бардами, вагантами, миннезингерами. И когда в Европе появляется Данте, оказывается, что этот язык все уже знают! Это то, о чем говорил Г.-Г.Гадамер: “Мой родовой язык – язык певца”. Данте неслучайно называет своими учителями трубадуров и помещает их в Рай, как создателей языка. А что происходило в России? У нас не было певцов, которые пели бы на литературном языке в предпушкинский период – и вот рождается целая “переводная” культура. Литературная же песня появляется только через много лет. Народ просто не встретился, не соприкоснулся с родовым литературным языком – в песне... Это какой-то странный феномен. Но вот почему и важно, что современная литературная, или “авторская”, как ее иногда называют, песня в определенный период нашей истории может стать да и становится путем к языку. Авторская, бардовская, литературная – как хотите её называйте...
– Окуджава говорил, что терпеть не может слова “бард” – его придумали в ЦК комсомола.
– Но и Пушкин это слово тоже очень хорошо знал... А слово “автор” с латинского переводится как “основатель, делатель, виновник, покровитель” и идет от корня “развиваю, умножаю, обогащаю”. Получается, что сам язык правильно выбирает. Авторское – это то, что развивает и обогащает. Но в России носитель поэтического, песенного начала был весьма своеобразен. В 18 веке произошла десакрализация, профанация священного. До этого такой герой как Иван-дурак являлся этаким певцом-поэтом, телесно связанным с Софийностью мира, то есть с мудростью Универсума (Василиса Премудрая) – это потом он всё больше на печи лежит да галушки трескает. Обрати внимание, что в сказках Иван часто всё делает не сам по себе, а “как Она велит...” Он решает задачи, не разрешимые с точки зрения линейной логики, решает их поэтически, с помощью какой-то парадоксальной логики, именно вслушиваясь в Софийность мира. Недаром в притчах Соломоновых сказано: “Приложу ухо к притче, кинором разрешу задачи свои”.
Поэтому, повторяю, хотя у нас и не было естественного песенного пути к языку, как у всех возрожденческих народов, и мы оказались народом “переводного языка”, но как только у нас появляется определенный исторически контекст, так начинает с неожиданной силой работать всё-всё: и Иван-дурак, и русская азбука... Вот и выходит, что не всё потеряно. У нас есть главное, на чем можно подниматься... У нас имеются “закрома Родины” и “крылья Родины” – русский язык, русская культура, наука, словесность. И так называя “русская идея” – это прежде всего отношение к языку как к вселенскому созидающему началу, мы тут стоим впереди других народов. Хотя всё, о чём я говорю, разумеется, относится к каждому народу. Просто мы почему-то оказались в такой непосредственной, кровной близости к языку, ближе, чем остальные. Но теория эта, повторяю, всеобщая. И китайские мудрецы не про нас говорили, и Библия не для нас только написана... Мы лишь показываем начало пути... А он заключается в том, что сама историческая реальность нашего языка и нашей культуры диктует задачу возрождения мира на новом уровне. И мир, в смысле МIР, действительно, всегда приходит туда, где больше языка, потому что там больше возможностей мышления и делания.
Прав поэт: “Поэзия – видовая цель человечества”. (Иосиф Бродский).

Задавал вопросы и записал беседу Василий ПОПОВ
г. Москва

"ДЕНЬ и НОЧЬ" Литературный журнал для семейного чтения (c) N 1- 2 2005г.