Владимир НОВИКОВ


Из цикла
«БЫЛИ И НЕБЫЛИЦЫ ПРО АРКАДИЯ КУТИЛОВА»


Шинелюшка
Домой Адька Кутилов, комиссованный из армии по случаю острой болезни, путями господними от самого города Смоленска приехал в родное село Бражниково одетый в полную военную форму. Правда, кирзовые сапоги, гимнастёрка и брюки х/б да и шапка были не первой свежести, ибо побывали в разных служебных передрягах. А вот шинель выглядела более-менее свежо и была адькиной гордостью. Он любил её, называл ласково — «шинелюшка» и носил при любой погоде.
В прихожей материнского дома, возле изрядно поношенных на колхозной работе, пахнущих навозом фуфаек, адькина шинель смотрелась роскошно, экзотично. На алых погонах сверкали большие, вырезанные из консервной банки звёзды и говорили любому гостю, что шинель-то не простая, не солдатская… (Любил Адька оригинально почудить…)
Когда он, гордо подняв голову и чётко чеканя шаг, шёл по улице родного села, звёзды на погонах сияли, как два солнца. Земляки, останавливаясь, удивлялись:
— Кажется, наш Адька до генерала дослужился?
— Да нет! — тут же пояснял Адька. — Это генерал Топтыгин подарил мне шинель со своего плеча за примерную и героическую службу! 
Кто-то верил. Кто-то криво улыбался, почёсывая за ухом. А известный местный выпивоха по имени Гоха, между прочим уже трижды побывавший в других «героических» местах и только что в очередной раз из них освободившийся, всегда, проходя мимо Адьки и поравнявшись, отдавал ему честь, называл не иначе, как «гражданин полководец», и приглашал в сельпо: там, мол, привезли…
Но с таким типом употреблять спиртное Адька избегал, не опускался до уровня этого «трижды героя», хотя тяга в сельпо была…
Он берёг себя и шинелюшку для будущего, понимал, что в данное время находится как бы «один на льдине». Хотелось общения более широкого. Стало приятно подмечать, что местные девчата не спускают глаз с его бравой генеральской шинели.
Когда Адька впервые пришёл на молодёжный пятачок, называемый «тырлы», где играла гармошка и танцевали пары, девчата окружили его, как старого знакомого, трогали руками его шинель и восклицали: «Ух какая колючая!» Чаще всех прикасалась к шинели девушка по имени Лида, строила глазки, которые говорили Адьке о грядущей счастливой перспективе…
А «трижды герой» по имени Гоха по-прежнему не обходил его своим вниманием, всё так же отдавал честь и в удобный момент кивал в сторону сельпо. Этот хитрый «герой» соображал, что Адька, хоть и якшался в свите генерала, но вряд ли имеет «лопатник», полный «хрустиков». Отсутствие оных подтвердилось быстро — когда Адька не удержал себя от сельповского соблазна и не заметил, как вошёл в магазин вслед за «трижды героем», у которого «хрустики» откуда-то имелись. Гоха вытащил из кармана измятую трёшку, отсчитал к ней шестьдесят две копейки — и бутылка сорокаградусной радужно сверкнула в его руках.
Увидев бутылку, Адька, послушный инстинкту, как кролик к удаву, потянулся к хозяину желанной жидкости.
Берег речки Оши — место привычное, постоянное, застолблённое Гохой. Там на берегу хранился, пережидая все времена года, и стаканок. Вытряхнув из него мусор, жучков-паучков, Гоха налил полную, до краёв дозу и протянул Адьке: пей!
Не стоит, дорогой читатель, описывать сцену употребления спиртного — она банальна и проста, как мычание. Потом, когда захорошело у Адьки внутрях и появилось совсем другое состояние души, ему страстно, неудержимо захотелось повтора, добавки. Ну, ещё хоть глоток-другой — и тогда можно будет песню спеть!
Гоха этого момента ждал. Ему не давала покоя Адькина шинелюшка.
— Твоя очередь покупать бутылку, — сурово сказал Гоха.
— Но у меня нету денег. Займи?
— Я в долг денег не даю, беру товаром, — и он намёком посмотрел на шинель.
Адька намёк понял. Неодолимая жажда добавки переборола любовь к шинелюшке.
— Гулять так гулять! — вскочил Адька, бросил Гохе шинель, принял из его рук «три шестьдесят два» — и побежал в сельпо.
Вскоре вернулся с новой сорокаградусной. Однако, удивлению его не было предела: «трижды героя» на месте не оказалось. Кинулся Адька — туда, сюда — нет нигде Гохи, как сквозь землю провалился. И стаканок тоже исчез.
Домой притащился зигзагом. Мать Мария всё поняла. Утром она даже к гохиным старикам сбегала. Но тот дома не ночевал.
Потом прошёл слух: кто-то видел «трижды героя» в райцентре Колосовка на автовокзале, и на нём была шинелюшка, только укороченная до курточки и без погон.
Встретились Адька с Гохой через некоторые годы в колонии общего режима, где оба отбывали сроки за очередные мелкие кражи.
Разговор у земляков был мирный, душевный, полный ностальгических воспоминаний…
_______________


Ковёр с лебедями
Проживая в селе под родной материнской крышей, Адий Кутилов посвятил себя изобразительному искусству, которое, как известно, лучше кормит творческого человека, чем поэзия. Некоторый опыт уже имелся: в армии стенгазету рисовал, бирки на противогазах подписывал. А тут на гражданке нужда жуткая подкатила: в карманах пусто, коровёнка не доится…
На деньги, взятые у кого-то в долг, Адька купил в магазине пять тюбиков масляной краски: зелёную, голубую, коричневую, красную и белую, а ещё кисточку и рулон клеёнки. Придумал оригинальную композицию и, повинуясь вдохновению, написал на метре клеёнки свой первый ковёр с лебедями. Мода на них тогда была, и востребованность имелась острейшая. Других-то ковров в продаже не встречалось.
Краски распределил талантливо: зелёная пошла на ветви экзотических деревьев, коричневая — на их стволы, голубой написал озеро, белой — лебедей и облака, а красной — замок принцессы. Просто до удивления! А простое, как известно, это и есть гениальное!
Молва о дивном искусстве быстро облетела всё село.
Первый ковёр был продан за бутылку «народной валюты». Неравноценно, конечно. Но Адька торговаться не умел, настоящую цену произведениям искусства не знал. А бутылке шибко обрадовался. Эх, как закутил он, как запел песню: «То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит, то моё сердечко стонет, как осенний лист дрожит».
Дрожание сердца кончилось под утро. А с восходом солнца домик Кутиловых наполнился заказчиками. И закипело коврописание. Утром — ковёр, вечером — «народная валюта». И песня про дрожание сердца.
Через месяц кутиловские ковры с лебедями стали украшать не только хаты колхозников, но и дворцы чиновников. А уж они-то за ковры рассчитывались наличными, и щедро.
Погасил Адька свои долги, и возникло у него желание показать своё искусство профессиональным художникам, чтобы они дали настоящую оценку его творчеству. Да и закрепиться захотелось возле творческой интеллигенции.
Написал Адька ковёр для себя, просушил, скатал в рулон и поехал в Омск. Дом художников оказался прямо в центре города. И вот ходит Адька по этажам, по мастерским, открывает двери — и что же видит: почти все мастера кисти тоже пишут ковры с лебедями в пять красок. И композиция точно такая же… Ну и дела! На хлеб себе, значит, профессионалы коврописанием зарабатывают!
Не стал Адька никому показывать своё искусство, сам определил, что его ковёр нисколько не хуже. Пошёл на Казачий рынок. А там этих ковров полным-полно. Ну просто затоваренность. Ходил, предлагал, просил хоть за трёшку купить, да всё напрасно. Тут и ночь подошла. А ночевать негде. Увидел поблизости забытый строительный вагончик, толкнул дверь, вошёл и устроился капитально. А ковёр прибил — для уюта, чтоб как у людей было.
_______________


Адькины сны
В Москве, в Александровском саду, Кутилов, на скамейке сидя, задремал от усталости, и ему приснилось…

Сон 1-й
Будто пришёл он на Красную площадь. Второй день в столице, а уже все деньги прокутил, прокурил. Осмотрелся вокруг и удивился: на площади почему-то ни души. Что такое? И курева стрельнуть не у кого. И тут увидел: стоит на мавзолее какой-то мрачный усатый мужик и курит трубку.
Адька обрадовался:
— Земляк, угости табачком!
— Па-а-адымайся! — пригласил усатый.
Адька по ступенькам топ-топ-топ. Поднялся. А там уже два чекиста ждут — и под белы рученьки увели поэта на Лубянку.
Ведут его по длинному коридору. Подводят к большой двери, бронзовая табличка на которой гласит: «Народный комиссар внутренних дел Лаврентий Павлович Берия». Постучали.
— Входытэ! — раздался голос из кабинета.
Вошли. Человек с румяным круглым лицом в золотом пенсне спросил:
— Гражданын Кутылов?
— Я и есть! — робко ответил Адька.
— Ну, что так блэдно? А ещё поэт…
Адька вдохнул воздуха побольше и по-армейски гаркнул:
— Гражданын Кутылов прыбыл!
— Отлычно! — сказал нарком. — А скажи, Кутылов, откуда у тэбя грузынскый акцент?
— Так я грузынской кровы. Я ваш брат, Лаврэнтый Палыч! Внебрачный. Вы — Павлыч и я — Павлыч!
Нарком поперхнулся.
— Брат, говоришь? Ты это что… прыдумал?
— Да нэт! Вся столыца об этом говорыт. Стыхы об этом пишут!
Нарком встал, заходил по кабинету. Остановился. Протёр пенсне белоснежным платочком.
— Так говорышь, мой брат?
— Ыстынная правда!
— А как матэрь звать?
— Марыя.
Нарком опять заходил по кабинету. Остановился. Приветливо улыбнулся. Пододвинул стул.
— Ты саддысь, садысь, Адык! Так говорышь, матэрь Марыя? А фамылыя Кутылова?
— Кутылова, Кутылова, Лаврэнтый Палыч!
Нарком сел за стол, схватился руками за голову и про себя подумал: «Вот так отэц-молодэц! Оказывается, у мэня есть брат, и он — извэстный поэт!..»
Тут нарком нажал какую-то кнопку. Вошёл полковник.
— Два кофэ с коньяком! — сказал нарком.
Офицер принёс на подносе две чашки кофе.
Помолчали нарком и Адька, кофе высшего аромата попили. Потом Берия поднял трубку, набрал номер Твардовского.
— Слюшай, Тёркын! Тут у мэня твой ученык Кутылов. Хулыганыт. Забэри его, воспытай, человэком сдэлай!
Взял Адькин пропуск и подписал его на выход.

На этом моменте кутиловский сон и оборвался…
* * *
На скамье, напротив знаменитого московского ресторана «Арагви», в час вечерней усталости Кутилову привиделось такое…


Сон 2-й
Будто Твардовский пригласил Кутилова в этот самый ресторан поужинать, естественно, с выпивкой: грузинское вино, армянский коньяк, русская водка.
Сидят, значит, поэты за шикарным столиком, выпивают, закусывают, стихи друг другу читают. Твардовский скоро почувствовал себя сытым. А Кутилов рюмку за рюмкой в рот опрокидывает, балычок кушает, икорку ложкой черпает. Стихи громко читает. Обратил на себя внимание многих клиентов. Некоторые захотели с ним чокнуться, потому что ясно: новая поэтическая звезда появилась в русской литературе, коли вдвоём с самим Твардовским человек ужинает.
Подходит к столику поэтов какой-то генерал: грудь в орденах, погоны золотые, штаны с красными лампасами, усы в кольца закручены, лицо — что мякоть спелого арбуза. Сразу видно — кубанский казак, да и на Тёркина смахивает. А в руках — ополовиненная бутылка «Солнцедара». Вино богов! Разлил генерал по рюмкам. Чокнулись. Выпили. Твардовский и Кутилов сразу неожиданно для всех стали бузить, хватать друг дружку за грудки и доказывать, кто кому как поэт в подмётки не годится. В споре и борьбе устали и свалились под стол. А генерал хоть бы что! Только ещё больше покраснел. Вызвал он свою машину, на которой его адъютант-подполовник отвёз почти бесчувственного Твардовского домой на дачу в Пахру, а Кутилова Адьку — на его постоянное местожительство в столице — на Казанский вокзал, где на скамейке в жуткой людской толчее ему приснились ещё два коротких сна.

Сон 3-й
Будто сидит он у подножия памятника Гоголю на Суворовском бульваре и читает «Мёртвые души».
Бронзовому классику стало любопытно: чьи же это труды изучает молодой парубок. Он наклонился, заскрежетав бронзовой шинелью, и спрашивает:
— Позвольте узнать, сударь, что вы читаете?
— Вас читаю, Николай Васильевич!
— Приятно, приятно, когда такая знаменитая личность меня читает! — сказал Гоголь и… выпрямился, опять же заскрежетав своей бронзовой шинелью. Отчего Адька и проснулся.
* * *
Было уже далеко за полночь. Адька повернулся на другой бок, и его посетил новый приятный сон.

Сон 4-й
В одном московском скверике, находясь опять же в некоторой степени усталости, Адька увидел гипсовую статую — то ли мужчина, то ли женщина — с теннисной ракеткой в руке. Подошёл поближе к статуе, посмотрел в фас и ахнул: Евтушенко!
Зашёл сбоку, глянул в профиль: нет, Роберт это! Ну, точно он! 
Зашёл сзади, глянул: ба!.. Да это, оказывается, Булат! Ну, точно он, Шалвович!..
— Да что же это такое происходит в стране? — ударил Адька кепкой о землю. — При жизни памятник себе поставили!..
И давай вокруг статуи ходить. Глянет в лоб — Евгений, посмотрит сбоку — Роберт, зайдёт сзади — Булат. Чудеса да и только!
Ходил вокруг, крутился, вертелся, разинув рот от удивления, и вдруг статуя показалась ему Беллой.
Поднял Адька кепку, отряхнул от пыли, поклонился статуе и сказал:
— Вот и пообщался с шестидесятниками!