Шелленберг Вероника Владимировна

   

Вероника Шелленберг

От «Пёстрого ветра» «До ясной зари» (несколько слов о поэзии Елены Чач).

  Образно говоря, словесное творчество держится на трех китах – целостность мировоззрения, чувство языка и способность метафорического обобщения. Все эти основополагающие вещи проявились уже в первом сборнике поэтессы «Пёстрый ветер» (Омск, 2003). Несмотря на некоторую наивность книги, как всё-таки книги первой, она покоряет искренностью чувства, незамутнённостью ещё почти детского восприятия жизни, отдельными метафорическими находками, например: «…такое небо не вычерпать / даже ковшом Большой Медведицы», «…ветра пёстрого свист». 
 Книга вторая - «…и время тянет за рукав» (Омск, 2005) - являет нам автора уже более зрелого. Душевные порывы обрастают жизненными подробностями, оттачиваются ритмические приемы, расширяется тематика.  
  Удивителен по своей внутренней силе цикл «Я ищу тишину…». «Услышать бы не колокол набатный, / а просто – поутру – колокола…» прорывается в горячую мольбу: «Услышь меня! Не в храме и не в хоре: / Услышь меня! Прошу Тебя об этом!.. / Безгласны образа. В их разговоре / исчезновенье пустоты – ответом», - завершается почти парадоксальным «Я ищу тишину без метафор…». Однако именно необычность метафоры делает эту книгу на голову выше предыдущей. Опасный Рубикон книги Второй, возле которого так и остаётся подавляющее большинство начинающих авторов, Еленой Чач перейдён с честью. Образы создаются по принципу неочевидного сравнения, например: «…мелодия стучится у дверей / и в золотые гнезда фонарей / влетает, как вернувшаяся птица».  
  Для читателя остается неизвестным, сколько сил потрачено на строку, сколько отброшено вариантов, как внезапное вдохновение приковывается к листу поэтической техникой. То, что Еленины стихи читаются легко, будто бы написанные на одном дыхании, где недоговоренности и внутренние цезуры вроде бы случайны, но – к месту, говорит о профессиональном подходе и серьезной внутренней работе. Так появляются летящие, импрессионистические образы:
  «Мне бы сейчас… куда?
  Молчат города, поезда,
  причалы, уснув, молчат…
  Звезды сквозные – 
  сотни замочных скважин. 
  Тысячи, тысячи скважин – 
  но нет ключа». 
  Конечно, одинаково ровная по силе книга вряд возможна, «…и время тянет за рукав» – не исключение. Есть вещи «фоновые», но это не принципиально. В книге проявилась главная черта поэзии Елены Чач – духовность - редкое на фоне сегодняшних тенденций качество. В новой книге, «До ясной зори» (Омск, 2008), её лирической героине так же присущи сострадание, смирение, любовь к ближнему. «Мне светло оттого, что вы есть… / …мне на этой Земле, словно в сказке, встречаются люди, / что и духом, и словом своим превосходят меня». Хотелось бы подробнее остановиться на том, как это всё вербализируется в полсотне стихотворных текстов.  
  Это уже третья книга поэтессы и построена она по классическим законам вполне правильно – первое стихотворение несет эмоциональный запал, даже сбивчивость дыхания: «…но на стихи и на молитву мне / всё почему-то времени не хватает.». Заявка, которая заведомо будет опровергнута течением книги. Далее, ключевые стихи (о них – после) располагаются «по восходящей» в плане духовного роста от:
  «И все принимая, по листьям иду
  встречать нашу раннюю осень,
  в земном и доступном саде,
  где яблоки бьются оземь»


  до:


  «И церковь к небу тянется крестом,
  и снега взвесь
  как будто говорит тебе о том,
  что счастье – есть.»


  И – переход к «Земле обетованной» и финальное – невесомое, открытое примирительное с миром и природой краткое стихотворение, заканчивающееся: «…молча сиди и слушай, / как бродит горячий ветер / и вызревают звезды.». 
   
  Действительно, очевидных «провалов» или безвкусицы в книге нет. Но есть стихи «проходные», умозрительные: «Протяну к тебе взгляда свет…», «…но я не одна…», «Давайте сядем тихо в круг…», или, например: стихотворение «Где душа горы?». В нем «Ветер высоты» и «облачная взвесь» - общие места, а перечисление «карстовых пещер, камней, пустот» не дает ощущения «подземной глубины» и, тем более, «горной души» и почему «каменная дрожь» должна отозваться болью души человеческой – непонятно и читательского сердца не трогает. Это выглядит зарисовкой городского жителя, видевшего горы разве что на картинке. 
  Есть в книге и совсем уж шаблонные строки: «и оттого что не умею слушать, / так странно и мучительно любить». (курсив – мой. В. Ш.)
  К сожалению, не приносит книге поэтической глубины прямолинейное, без собственных метафорических находок, рифмовка прописных истин: «…чужими боясь говорить голосами, я как чудо молчанье приемлю. Но помню: давно / было нечто дано нам, то нечто, что было в Начале, / как от Бога письмо», «Время помнить, что есть душа, / и что душу должна Богу.».

  Цикл «До ясной зари», на мой взгляд, требует расширения. Пока это – конспект. Произнесенное: «Андрей Рублев» требует такого же мощного метафорического контекста, как его имя.
  А вот «Пусть снега и медвежий угол…» - вещь удачная. Есть в ней широта движения, взгляд так и скользит в Сибирские дали вдоль нефтепровода «там, где Меньшиков зимовал». Есть и сверкающая подробность – «ковшик месяца не воде» как напоминание о Сибири. Удался автору и заключительный цикл «Земля обетованная».
  Интересные образы – «И просыпался снег, будто кто небеса разломил…» - приравнивание необходимости небесного, как хлеба насущного. Или вот: «Мокрый ветер, как усталый кормчий, / плавно правит в полосу прилива / листопадной зыбкости…», или : «а вся земля пропахла земляникой, / а смерть – всего лишь девочка с лукошком», «…мы просто те, кто отыскали точку, / с которой лучше виден небосвод», «метель по-медвежьи облапила мир…» 
  Размытые, второго плана, стихи, такие как «Шелест книжных страниц», «Как мне в утлом суденышке плыть…», - несут на себе тоже оттенок некой ролевой игры теперь - в природу, как в загородный сад, и в сказку. Как отдельно от всей книги взятые, тексты зыбки, туманны – «…против течения – вдаль – в тишину, если мир прорастает закатом тревожно и густо…». Одно радует, что мир этот – добрый и сострадательный, требующий бережного отношения – «Осторожней шурши кочергою в своем очаге:/ может, именно там, под золой, оловянное сердце.»  
 Эта же игра продолжается и в стихах о стихах: «Это стало стеченьем, созвучьем…». Конечно, все это правильно, логично: «Говори! Я впервые так искренне рада совпаденьям…» и «…если даже молчать нам – строкою, той, которой ответим за все» - но здесь нет ни смыслового, ни языкового открытия. Находки собственной нет, пусть - угловатой, резкой, но - запоминающейся, оставляющей отпечаток на сетчатке читательского  внутреннего ока.
 Стихам Елены в принципе присуща «правильность», взгляд отличницы. И только когда Елена преодолевает это, начинает видеть вещи под разными углами, позволяет душе вырваться на свободу метафоры еще не проторенной языковой дорогой, - появляются реально пронзительные, штучные стихотворения.  
  «И еще не обобраны вишни…», «Надо спешить. Времени мало…», «И пусть в феврале еще не хватает дня», «Не чаша, горсть, хранившая тепло», «Покажется: не будет ничего…», «Мне словно восемь лет, ничуть не больше…», «И никуда не деться, не сбежать…», «В траве кузнечики строчат, не умолкая…», «Нет, мы не бабочки, и мы не мотыльки…», «За это Землею не будет (не надо!) / лубочного рая, лубочного ада…», «Так подходят к постели больного, родного, любимого…», Поразительно, а ведь в первой строке этих стихов почти везде присутствует отрицание! Автор начинает их, споря с самим собой или с миром. 
  На стихотворении, упомянутом в конце, остановлюсь подробнее. «Так подходят к постели больного, родного, любимого / никому не желаю вот так же, как я, подойти…» - не желая подобной участи другим, даже в такой трагический момент, лирическая героиня думает не только о себе и о родном человеке. А это высшая степень сострадания. Подробности эмоциональные – «нестерпимее – выбежать хочется», подробности сбивчивые, как простынь под больным, и такие точные – «запах спирта. Сквозняк…» перекрещенные с текучим, незримым - «простынь… облако… простынь… пробел», создают атмосферу боли, сострадания, любви и без вины виноватости, сопричастности за земной исход земных мук – «…и глаза не поднять, оробев.». А это уже духовное взросление, перекликающееся с мужеством осознания того, что «не гадая, в которые сроки, / нас, как вишню, Господь соберет». 
  Цельность авторского мировоззрения, основанного на православии, проступает в нескольких основных стихах без назидательности. Автору есть, что сказать читателю, ибо духовность, о которой говорилось в начале – источник неиссякаемый. И если у Елены получается уже кое-что метафорически выкристаллизовать из этой живительной влаги – значит, перед нами молодой автор высокого духовного уровня. Именно такого нам и не хватает в литературе и в жизни.
   
 За книгу «До ясной зори» Елена Чач удостоена поощрительной областной литературной молодёжной премии им. Ф. М. Достоевского.